Мастер и Маргарита
Меню сайта
Наш опрос
Читали ли Вы роман "Мастер и Маргарита"?
Всего ответов: 356
Статистика



Besucherzahler russian bride
счетчик посещений

Rambler's Top100




Мастер и Маргарита
ЯндексЯндекс. ДеньгиХочу такую же кнопку

Обмен WebMoney WMZ, WMR, WME, WMU, WMB.
Отдадите:
Получите:

Курсы обмена

Отдадите:
Получите:

Поддержи сайт -
кликни на рекламу!




Глава 7. Нехорошая квартира

     Если бы в следующее утро  Степе Лиходееву сказали  бы так: "Степа! Тебя расстреляют,  если ты сию  минуту не встанешь!" - Степа ответил бы томным, чуть слышным голосом: "Расстреливайте, делайте  со мною, что хотите, но я не встану".
     Не то что встать, - ему казалось, что он не может открыть глаз, потому что,  если  он только  это  сделает,  сверкнет  молния и  голову  его тут же разнесет  на куски.  В  этой  голове  гудел  тяжелый колокол, между глазными яблоками и закрытыми  веками  проплывали коричневые  пятна с огненно-зеленым ободком,  и  в  довершение  всего тошнило, причем казалось, что тошнота  эта связана со звуками какого-то назойливого патефона.
     Степа старался что-то припомнить, но припоминалось  только одно - что, кажется, вчера и  неизвестно где  он стоял с  салфеткой  в  руке  и  пытался поцеловать какую-то даму, причем обещал  ей, что на другой день, и  ровно  в полдень, придет  к  ней в  гости. Дама от  этого отказывалась, говоря: "Нет, нет,  меня не будет  дома!" - а Степа упорно настаивал на своем: "А я  вот возьму да и приду!"
     Ни какая это  была  дама, ни  который  сейчас  час,  ни какое число, ни какого месяца - Степа  решительно не знал и, что хуже всего, не мог понять, где он  находится.  Он  постарался  выяснить хотя  бы последнее и  для этого разлепил слипшиеся  веки левого глаза. В полутьме что-то тускло отсвечивало. Степа наконец узнал трюмо и понял, что он лежит  навзничь у себя на кровати, то  есть на  бывшей ювелиршиной кровати, в спальне. Тут  ему  так  ударило в голову, что он закрыл глаз и застонал.
     Объяснимся: Степа  Лиходеев, директор  театра Варьете, очнулся утром  у себя в той самой квартире, которую он занимал пополам  с покойным Берлиозом, в большом шестиэтажном доме, покоем расположенном на садовой улице.
     Надо сказать, что  квартира эта - N 50  - давно уже пользовалась если не  плохой, то,  во  всяком  случае, странной репутацией. Еще два года  тому назад владелицей ее была вдова ювелира де Фужере. Анна  Францевна де Фужере, пятидесятилетняя почтенная и очень деловая дама, три комнаты из пяти сдавала жильцам: одному, фамилия которого была,  кажется, Беломут,  и  другому  - с утраченной фамилией.
     И   вот   два   года  тому  назад   начались  в  квартире  необъяснимые происшествия: из этой квартиры люди начали бесследно исчезать.
     Однажды в выходной день явился в квартиру милиционер, вызвал в переднюю второго  жильца (фамилия  которого утратилась) и сказал,  что того просят на минутку  зайти  в  отделение милиции в  чем-то  расписаться.  Жилец приказал Анфисе,  преданной  и давней  домашней работнице Анны  Францевны, сказать, в случае если ему  будут звонить, что он вернется  через десять минут, и  ушел вместе с корректным милиционером в  белых перчатках.  Но  не вернулся он  не только через десять минут, а вообще никогда не вернулся. Удивительнее  всего
то, что, очевидно, с ним вместе исчез и милиционер.
     Набожная,  а откровеннее сказать - суеверная,  Анфиса  так  напрямик и заявила очень расстроенной  Анне Францевне,  что  это  колдовство  и что она прекрасно знает,  кто утащил и  жильца и милиционера, только к ночи не хочет говорить. Ну,  а колдовству, как  известно, стоит  только начаться, а там уж его ничем не остановишь. Второй  жилец  исчез,  помнится, в понедельник, а в среду   как  сквозь  землю  провалился  Беломут,  но,   правда,  при  других обстоятельствах. Утром за ним заехала, как обычно, машина, чтобы отвезти его
на службу,  и  отвезла,  но  назад  никого  не  привезла и  сама  больше  не вернулась.
     Горе и ужас мадам Беломут не поддаются описанию. Но, увы, и то и другое было непродолжительно. В ту же ночь, вернувшись с Анфисой с дачи, на которую Анна  Францевна  почему-то  спешно  поехала,  она не  застала  уже гражданки Беломут в  квартире.  Но этого  мало: двери обеих  комнат, которые  занимали супруги Беломут, оказались запечатанными.
     Два  дня  прошли кое-как. На  третий же день  страдавшая  все это время бессонницей  Анна  Францевна опять-таки  спешно уехала  на дачу... Нужно  ли говорить, что она не вернулась!
     Оставшаяся одна Анфиса, наплакавшись вволю, легла спать во втором  часу ночи. Что  с ней  было дальше,  неизвестно,  но  рассказывали жильцы  других квартир, что будто бы в N 50-м всю ночь  слышались какие-то стуки и будто бы до утра  в окнах  горел электрический  свет. Утром  выяснилось, что и Анфисы нет!
     Об исчезнувших и о проклятой квартире  долго в доме рассказывали всякие легенды, вроде того,  например, что  эта  сухая и  набожная Анфиса  будто бы носила на  своей иссохшей  груди  в замшевом  мешочке двадцать пять  крупных бриллиантов, принадлежащих Анне Францевне. Что  будто бы в дровяном сарае на той самой даче,  куда спешно ездила Анна  Францевна, обнаружились сами собой какие-то  несметные  сокровища  в виде  тех же бриллиантов, а  также золотых денег царской чеканки...  И прочее в этом  же роде. Ну, чего не знаем, за то
не ручаемся.
     Как бы то  ни  было,  квартира  простояла  пустой и запечатанной только неделю, а затем в нее вселились - покойный Берлиоз с  супругой и этот самый Степа тоже с супругой. Совершенно естественно, что, как  только они попали в окаянную квартиру, и у них началось черт знает что. Именно, в течение одного месяца  пропали  обе супруги.  Но  эти не  бесследно.  Про  супругу Берлиоза рассказывали, что будто бы ее видели в Харькове с каким-то балетмейстером, а супруга Степы якобы  обнаружилась на  Божедомке, где,  как болтали, директор Варьете,  используя   свои  бесчисленные  знакомства,  ухитрился  добыть  ей комнату, но с одним условием, чтобы духу ее не было на Садовой улице...
     Итак, Степа застонал. Он хотел позвать домработницу Груню и потребовать у  нее пирамидону,  но  все-таки сумел  сообразить, что  это глупости... Что никакого  пирамидону у  Груни,  конечно,  нету.  Пытался  позвать  на помощь Берлиоза, дважды простонал:  "Миша...  Миша...",  но,  как  сами  понимаете, ответа не получил. В квартире стояла полнейшая тишина.
     Пошевелив пальцами ног, Степа догадался, что лежит в носках, трясущейся рукою  провел  по  бедру,  чтобы  определить,  в  брюках  он  или  нет, и не определил.
     Наконец, видя, что  он брошен и  одинок,  что некому ему помочь,  решил подняться, каких бы нечеловеческих усилий это ни стоило.
     Степа разлепил склеенные  веки и увидел, что отражается в трюмо в  виде человека с торчащими  в  разные стороны волосами, с опухшей, покрытою черной щетиною физиономией, с заплывшими глазами, в  грязной сорочке с воротником и галстуком, в кальсонах и в носках.
     Таким он  увидел себя в трюмо,  а рядом с зеркалом  увидел неизвестного человека, одетого в черное и в черном берете.
     Степа сел  на кровать и сколько мог вытаращил налитые кровью  глаза  на неизвестного.
     Молчание нарушил этот  неизвестный, произнеся низким, тяжелым голосом и с иностранным акцентом следующие слова:
     - Добрый день, симпатичнейший Степан Богданович!
     Произошла пауза, после  которой, сделав над  собой страшнейшее  усилие, Степа выговорил:
     - Что вам угодно?  - и сам поразился, не  узнав своего  голоса. Слово "что" он  произнес дискантом, "вам"  - басом, а  "угодно" у него  совсем не вышло.
     Незнакомец дружелюбно усмехнулся, вынул большие золотые часы с алмазным треугольником на крышке, позвонил одиннадцать раз и сказал:
     - Одиннадцать! И ровно час, как я дожидаюсь вашего пробуждения, ибо вы назначили мне быть у вас в десять. Вот и я!
     Степа нащупал на стуле рядом с кроватью брюки, шепнул:
     - Извините... - надел их и  хрипло спросил: - Скажите,  пожалуйста, вашу фамилию?
     Говорить ему было трудно. При каждом слове кто-то втыкал  ему иголку  в мозг, причиняя адскую боль.
     - Как? Вы и фамилию мою забыли? - тут неизвестный улыбнулся.
     - Простите... - прохрипел  Степа, чувствуя, что похмелье  дарит его новым симптомом: ему  показалось, что пол возле кровати ушел  куда-то и  что сию минуту он головой вниз полетит к чертовой матери в преисподнюю.
     - Дорогой  Степан Богданович, - заговорил посетитель,  проницательно улыбаясь,  - никакой  пирамидон вам  не поможет. Следуйте  старому мудрому правилу, - лечить подобное  подобным. Единственно, что вернет  вас к жизни, это две стопки водки с острой и горячей закуской.
     Степа был хитрым  человеком и, как ни был болен, сообразил, что  раз уж его застали в таком виде, нужно признаваться во всем.
     - Откровенно  сказать... - начал  он, еле ворочая языком, - вчера  я немножко...
     - Ни слова больше! - ответил визитер и отъехал с креслом в сторону.
     Степа,  тараща  глаза,  увидел, что  на  маленьком  столике  сервирован поднос, на коем имеется нарезанный белый хлеб, паюсная икра в вазочке, белые маринованные  грибы на тарелочке,  что-то в  кастрюльке и, наконец,  водка в объемистом ювелиршином  графинчике. Особенно  поразило  Степу то, что графин запотел  от   холода.  Впрочем,   это  было   понятно  - он  помещался   в полоскательнице, набитой льдом. Накрыто, словом, было чисто, умело.
     Незнакомец не дал Степиному изумлению развиться  до степени болезненной и ловко налил ему полстопки водки.
     - А вы? - пискнул Степа.
     - С удовольствием!
     Прыгающей рукой поднес Степа  стопку к устам, а незнакомец  одним духом проглотил содержимое своей стопки.  Прожевывая кусок  икры, Степа выдавил из себя слова:
     - А вы что же... закусить?
     - Благодарствуйте,  я не закусываю никогда, - ответил незнакомец  и налил по второй. Открыли кастрюлю - в ней оказались сосиски в томате.
     И  вот проклятая зелень  перед глазами  растаяла,  стали выговариваться слова, и, главное, Степа кое-что  припомнил. Именно, что дело вчера было  на Сходне,  на даче у автора скетчей Хустова,  куда этот Хустов и возил Степу в таксомоторе. Припомнилось даже, как нанимали этот таксомотор  у "Метрополя", был еще при  этом какой-то актер не актер... с патефоном в чемоданчике.  Да, да, да, это было на даче! Еще, помнится,  выли собаки от этого патефона. Вот только дама, которую Степа хотел поцеловать, осталась неразъясненной... черт ее знает, кто она... кажется, в радио служит, а может быть, и нет.      Вчерашний день, таким образом,  помаленьку высветлялся, но Степу сейчас
гораздо  более  интересовал день  сегодняшний  и,  в частности,  появление в спальне  неизвестного, да  еще с закуской и  водкой. Вот что недурно было бы разъяснить!
     - Ну, что же, теперь, я надеюсь, вы вспомнили мою фамилию?
     Но Степа только стыдливо улыбнулся и развел руками.
     - Однако! Я чувствую, что после водки вы пили портвейн! Помилуйте, да разве это можно делать!
     - Я хочу вас попросить, чтоб это осталось между нами, - заискивающе сказал Степа.
     - О, конечно, конечно!  Но  за  Хустова я, само  собой  разумеется, не ручаюсь.
     - А вы разве знаете Хустова?
     - Вчера  в  кабинете  у  вас  видел  этого  индивидуума  мельком,  но достаточно  одного  беглого взгляда  на  его лицо, чтобы  понять,  что он - сволочь, склочник, приспособленец и подхалим.
     "Совершенно верно!" - подумал Степа, пораженный таким верным, точным и кратким определением Хустова.
     Да, вчерашний день лепился из кусочков, но все-таки тревога не покидала директора Варьете. Дело  в том, что в этом вчерашнем  дне зияла  преогромная черная дыра. Вот этого самого незнакомца в  берете, воля ваша, Степа в своем кабинете вчера никак не видал.
     - Профессор черной магии Воланд, - веско сказал визитер, видя Степины затруднения, и рассказал все по порядку.
     Вчера днем он приехал из-за границы в Москву, немедленно явился к Степе и предложил свои гастроли в Варьете. Степа позвонил в  московскую  областную зрелищную  комиссию  и вопрос этот  согласовал (Степа  побледнел и  заморгал глазами),  подписал  с профессором Воландом  контракт  на  семь  выступлений (Степа  открыл рот),  условился,  что  Воланд  придет  к нему  для уточнения деталей в десять часов утра сегодня... Вот Воланд и пришел!
     Придя, был встречен домработницей  Груней, которая объяснила,  что сама она только что пришла, что она приходящая, что Берлиоза дома нет, а что если визитер желает видеть  Степана  Богдановича, то пусть идет  к нему в спальню сам.  Степан Богданович так крепко  спит, что  разбудить его она не берется. Увидев, в каком состоянии Степан Богданович, артист послал Груню в ближайший гастроном за водкой и закуской, в аптеку за льдом и...
     - Позвольте с  вами  рассчитаться, - проскулил  убитый Степа  и стал искать бумажник.
     - О, какой вздор! - воскликнул гастролер и слушать ничего больше  не захотел.
     Итак,  водка и закуска  стали понятны,  и все  же  на Степу  было жалко взглянуть:  он решительно  не  помнил ничего  о контракте и, хоть убейте, не видел вчера этого Воланда. Да, Хустов был, а Воланда не было.
     - Разрешите взглянуть на контракт, - тихо попросил Степа.
     - Пожалуйста, пожалуйста...
     Степа взглянул  на бумагу  и закоченел.  Все было на месте.  Во-первых, собственноручная  Степина  залихватская  подпись!  Косая надпись сбоку рукою финдиректора Римского  с разрешением выдать артисту Воланду в счет следуемых ему за  семь выступлений тридцати  пяти  тысяч рублей  десять тысяч  рублей. Более  того: тут же  расписка Воланда в  том, что  он  эти  десять тысяч уже получил!
     "Что  же  это такое?!"  - подумал несчастный  Степа, и голова  у него закружилась. Начинаются  зловещие провалы в  памяти?! Но,  само собою, после того, как контракт был  предъявлен, дальнейшие выражения  удивления  были бы просто неприличны. Степа попросил у гостя разрешения на минуту отлучиться и, как был  в носках, побежал  в  переднюю к  телефону. По  дороге он крикнул в направлении кухни:
     - Груня!
     Но никто  не  отозвался. Тут он взглянул  на  дверь в кабинет Берлиоза, бывшую рядом с передней, и тут, как говорится, остолбенел. На ручке двери он разглядел огромнейшую сургучную печать на веревке. "Здравствуйте! - рявкнул кто-то в  голове у Степы.  - Этого  еще  недоставало!" И тут Степины мысли побежали  уже по  двойному  рельсовому пути,  но, как всегда бывает во время катастрофы, в одну сторону и вообще черт знает  куда.  Головную Степину кашу трудно даже передать. Тут и  чертовщина с черным беретом, холодной  водкой и невероятным контрактом, - а  тут еще ко всему этому, не угодно ли, и печать на  двери! То есть кому хотите сказать, что Берлиоз что-то  натворил,  - не
поверит, ей-ей, не поверит! Однако печать, вот она! Да-с...
     И тут закопошились в  мозгу у Степы какие-то неприятнейшие  мыслишки  о статье,  которую,  как  назло, недавно  он всучил Михаилу Александровичу для напечатания в журнале. И статья, между нами говоря, дурацкая! И никчемная, и деньги-то маленькие...
     Немедленно  вслед за  воспоминанием о статье  прилетело  воспоминание о каком-то  сомнительном  разговоре,  происходившем,  как  помнится,  двадцать четвертого апреля вечером  тут же, в столовой, когда Степа ужинал с Михаилом Александровичем.  То  есть,  конечно, в  полном  смысле слова  разговор этот сомнительным назвать нельзя (не пошел бы Степа  на  такой разговор),  но это был разговор  на какую-то ненужную тему. Совершенно свободно можно было  бы, граждане, его  и не  затевать.  До печати, нет  сомнений,  разговор этот мог считаться совершеннейшим пустяком, но вот после печати...
     "Ах, Берлиоз, Берлиоз!  - вскипало в голове у  Степы.  - Ведь  это  в голову не лезет!"
     Но  горевать  долго не  приходилось,  и  Степа набрал номер  в кабинете финдиректора Варьете Римского.  Положение Степы было щекотливое:  во-первых, иностранец мог обидеться  на то, что Степа проверяет его после того, как был показан контракт, да  и  с финдиректором говорить было чрезвычайно трудно. В самом  деле, ведь  не спросишь  его так: "Скажите, заключал  ли  я  вчера  с
профессором  черной  магии  контракт  на  тридцать  пять тысяч рублей?"  Так спрашивать не годится!
     - Да! - послышался в трубке резкий, неприятный голос Римского.
     - Здравствуйте, Григорий Данилович, - тихо заговорил Степа,  - это Лиходеев. Вот  какое дело... гм... гм...  у  меня  сидит этот... э... артист Воланд... Так вот... я хотел спросить, как насчет сегодняшнего вечера?..
     - Ах,  черный маг?  - отозвался в  трубке Римский,  - афиши сейчас будут.
     - Ага, - слабым голосом сказал Степа, - ну, пока...
     - А вы скоро придете? - спросил Римский.
     - Через полчаса, - ответил  Степа  и, повесив  трубку,  сжал горячую голову  руками.  Ах,  какая выходила  скверная штука! Что же это  с памятью, граждане? А?
     Однако дольше задерживаться  в  передней  было неудобно, и Степа тут же составил план:  всеми мерами скрыть свою невероятную забывчивость, а  сейчас первым  долгом хитро  выспросить  у иностранца,  что он, собственно, намерен сегодня показывать во вверенном Степе Варьете?
     Тут Степа повернулся от аппарата и в зеркале, помещавшемся в  передней, давно  не  вытираемом  ленивой Груней, отчетливо  увидел какого-то странного субъекта  - длинного,  как жердь,  и в пенсне (ах, если бы здесь был  Иван Николаевич! Он  узнал бы этого субъекта  сразу!).  А тот отразился  и тотчас пропал.  Степа  в  тревоге поглубже  заглянул  в переднюю,  и  вторично  его качнуло, ибо в зеркале прошел здоровеннейший черный кот и также пропал.
     У Степы оборвалось сердце, он пошатнулся.
     "Что  же это такое? - подумал он, - уж не схожу  ли я с ума? Откуда ж эти отражения?!" - он заглянул в переднюю и испуганно закричал:
     - Груня! Какой тут кот у нас шляется? Откуда он? И кто-то еще с ним??
     - Не беспокойтесь,  Степан  Богданович, - отозвался  голос,  но  не Грунин, а гостя из спальни, - кот этот мой. Не нервничайте.  А Груни нет, я услал ее  в Воронеж, на родину, так как она  жаловалась, что вы давно уже не даете ей отпуска.
     Слова эти были настолько неожиданными и нелепыми,  что Степа решил, что ослышался. В полном смятении он рысцой побежал в спальню и застыл на пороге. Волосы его шевельнулись, и на лбу появилась россыпь мелкого пота.
     Гость  пребывал в спальне уже не один,  а  в компании. Во втором кресле сидел тот самый тип,  что померещился  в передней. Теперь он был ясно виден: усы-перышки, стеклышко  пенсне  поблескивает,  а другого  стеклышка  нет. Но оказались  в спальне вещи и похуже:  на  ювелиршином пуфе в  развязной  позе развалился некто  третий, именно - жутких размеров  черный  кот  со стопкой водки  в одной лапе и вилкой, на которую он успел поддеть маринованный гриб, в другой.
     Свет, и  так слабый в спальне,  и вовсе начал  меркнуть в глазах Степы. "Вот  как,  оказывается, сходят  с  ума!"  - подумал  он  и  ухватился  за притолоку.
     - Я вижу,  вы  немного  удивлены,  дражайший  Степан  Богданович?  - осведомился Воланд  у  лязгающего  зубами Степы, - а  между тем удивляться нечему. Это моя свита.
     Тут кот выпил водки, и Степина рука поползла по притолоке вниз.
     - И свита эта требует места, - продолжал  Воланд, - так что кое-кто из нас здесь лишний в квартире. И мне кажется, что этот лишний - именно вы!
     - Они,  они!  - козлиным   голосом  запел  длинный   клетчатый,  во множественном числе  говоря  о Степе, - вообще они в последнее время  жутко свинячат.   Пьянствуют,   вступают  в  связи  с  женщинами,  используя  свое положение, ни  черта не  делают, да и  делать  ничего не  могут,  потому что ничего не смыслят в том, что им поручено. Начальству втирают очки!
     - Машину зря гоняет казенную! - наябедничал и кот, жуя гриб.
     И тут  случилось  четвертое, и  последнее,  явление  в  квартире, когда Степа, совсем уже сползший на пол, ослабевшей рукой царапал притолоку.
     Прямо  из зеркала трюмо вышел маленький, но необыкновенно широкоплечий, в котелке на голове  и  с торчащим изо рта  клыком, безобразящим  и без того невиданно мерзкую физиономию. И при этом еще огненно-рыжий.
     - Я, - вступил в разговор этот новый, - вообще  не понимаю, как он попал  в  директора, - рыжий  гнусавил все больше и  больше, - он такой же директор, как я архиерей!
     - Ты не похож на архиерея, Азазелло,  - заметил кот,  накладывая себе сосисек на тарелку.
     - Я это  и  говорю,  - прогнусил рыжий  и, повернувшись  к Воланду, добавил  почтительно: - Разрешите,  мессир, его выкинуть ко всем чертям из Москвы?
     - Брысь!! - вдруг рявкнул кот, вздыбив шерсть.



     И тогда спальня  завертелась вокруг Степы,  и  он ударился о  притолоку головой и, теряя сознание, подумал: "Я умираю..."
     Но  он  не умер. Открыв слегка глаза, он увидел себя сидящим на  чем-то каменном. Вокруг него что-то шумело. Когда он открыл, как следует, глаза, он увидел, что шумит  море, и  что даже больше  того,  - волна  покачивается у самых его ног, и что, короче говоря, он сидит на самом конце мола, и что под ним голубое сверкающее море, а сзади - красивый город на горах.
     Не зная, как поступают в таких случаях,  Степа  поднялся на  трясущиеся ноги и пошел по молу к берегу.
     На молу  стоял  какой-то  человек,  курил, плевал  в море.  На Степу он поглядел дикими глазами и перестал плевать. Тогда Степа отколол такую штуку: стал на колени перед неизвестным курильщиком и произнес:
     - Умоляю, скажите, какой это город?
     - Однако! - сказал бездушный курильщик.
     - Я не пьян,  - хрипло  ответил Степа, - я болен, со  мной  что-то случилось, я болен... Где я? Какой это город?..
     - Ну, Ялта...
     Степа тихо вздохнул, повалился  на бок,  головою  стукнулся  о нагретый камень мола.

Форма входа
Поиск
Михаил Булгаков


Александр Галибин - Мастер

Анна Ковальчук - Маргарита

Мастер и Маргарита

Олег Басилашвили - Воланд

Кирилл Лавров - Понтий Пилат

Сергей Безруков - Иешуа Га-Ноцри

Владислав Галкин - Иван Бездомный

Александр Абдулов - Коровьев-Фагот

Александр Адабашьян - Берлиоз

Александр Филиппенко - Азазелло


Валентин Гафт - Каифа и Человек во френче

Александр Баширов - Кот Бегемот

Валерий Золотухин - Босой

Александр Панкратов-Чёрный - Лиходеев

Роман Карцев - Поплавский


Copyright MyCorp © 2017 © Powered by DJHallMC ©