Мастер и Маргарита - Глава 2. Понтий Пилат
Мастер и Маргарита
Меню сайта
Наш опрос
Нравится ли Вам роман "Мастер и Маргарита"?
Всего ответов: 310
Статистика



Besucherzahler russian bride
счетчик посещений

Rambler's Top100




Мастер и Маргарита
ЯндексЯндекс. ДеньгиХочу такую же кнопку

Обмен WebMoney WMZ, WMR, WME, WMU, WMB.
Отдадите:
Получите:

Курсы обмена

Отдадите:
Получите:

Поддержи сайт -
кликни на рекламу!




Глава 2. Понтий Пилат

     В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца ирода великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат.
     Более всего на свете прокуратор ненавидел запах розового масла, и все теперь предвещало нехороший день, так как запах этот начал преследовать прокуратора с рассвета. Прокуратору казалось, что розовый запах источают кипарисы и пальмы в саду, что к запаху кожи и конвоя примешивается проклятая розовая струя. От флигелей в тылу дворца, где расположилась пришедшая с прокуратором  в  Ершалаим первая когорта двенадцатого молниеносного легиона, заносило дымком в  колоннаду через верхнюю  площадку сада, и к горьковатому
дыму, свидетельствовавшему о том, что кашевары в  кентуриях начали  готовить обед, примешивался все  тот же  жирный розовый дух. О боги, боги, за что вы наказываете меня?
     "Да,  нет сомнений!  Это она,  опять она,  непобедимая, ужасная болезнь гемикрания, при  которой болит полголовы. От  нее нет средств, нет  никакого спасения. Попробую не двигать головой".
     На мозаичном полу у фонтана уже было приготовлено кресло, и прокуратор, не глядя ни на кого, сел в него и протянул руку в сторону.
     Секретарь  почтительно  вложил   в  эту  руку   кусок   пергамента.  Не удержавшись  от  болезненной  гримасы,  прокуратор  искоса, бегло  проглядел написанное, вернул пергамент секретарю и с трудом проговорил:
     - Подследственный из Галилеи? К тетрарху дело посылали?
     - Да, прокуратор, - ответил секретарь.
     - Что же он?
     - Он отказался дать заключение по делу и смертный приговор Синедриона направил на ваше утверждение, - объяснил секретарь.
     Прокуратор дернул щекой и сказал тихо:
     - Приведите обвиняемого.
     И сейчас же с площадки сада под колонны на балкон двое легионеров ввели и  поставили  перед креслом прокуратора человека  лет  двадцати  семи.  Этот человек  был одет в  старенький и разорванный голубой хитон. Голова его была прикрыта белой повязкой с ремешком вокруг лба, а руки связаны за спиной. Под левым  глазом  у  человека  был  большой  синяк, в углу  рта  - ссадина  с запекшейся   кровью. Приведенный  с  тревожным   любопытством   глядел   на прокуратора.
     Тот помолчал, потом тихо спросил по-арамейски:
     - Так это ты подговаривал народ разрушить Ершалаимский храм?
     Прокуратор при этом сидел как каменный,  и  только губы его  шевелились чуть-чуть при произнесении слов.  Прокуратор был  как каменный,  потому  что боялся качнуть пылающей адской болью головой.
     Человек со связанными руками несколько подался вперед и начал говорить:
     - Добрый человек! Поверь мне...
     Но прокуратор, по-прежнему не шевелясь и ничуть не повышая  голоса, тут же перебил его:
     - Это меня ты называешь добрым человеком?  Ты ошибаешься. В  Ершалаиме все шепчут про  меня, что я  свирепое чудовище, и это совершенно верно, - и так же монотонно прибавил: - Кентуриона Крысобоя ко мне.
     Всем показалось, что на балконе потемнело, когда кентурион, командующий особой кентурией, Марк, прозванный Крысобоем, предстал перед прокуратором.
     Крысобой  был  на  голову  выше  самого высокого  из  солдат  легиона и настолько широк в плечах, что совершенно заслонил еще невысокое солнце.
     Прокуратор обратился к кентуриону по-латыни:
     - Преступник называет меня  "добрый  человек". Выведите его отсюда на минуту, объясните ему, как надо разговаривать со мной. Но не калечить.
     И  все,  кроме  неподвижного  прокуратора,   проводили  взглядом  Марка Крысобоя,  который  махнул рукою  арестованному,  показывая,  что тот должен следовать за ним.
     Крысобоя вообще все провожали взглядами, где бы он  ни появлялся, из-за его роста, а те, кто видел его впервые, из-за того еще,  что лицо кентуриона было изуродовано: нос его некогда был разбит ударом германской палицы.
     Простучали  тяжелые сапоги Марка по  мозаике, связанный  пошел  за  ним бесшумно, полное  молчание настало в колоннаде, и слышно было, как ворковали голуби на площадке  сада у балкона, да  еще вода  пела замысловатую приятную песню в фонтане.
     Прокуратору  захотелось  подняться,  подставить висок  под  струю и так замереть. Но он знал, что и это ему не поможет.
     Выведя  арестованного  из-под колонн  в  сад. Крысобой  вынул из рук  у легионера,   стоявшего  у  подножия   бронзовой  статуи,  бич   и,  несильно размахнувшись,  ударил  арестованного  по плечам. Движение  кентуриона  было небрежно и  легко,  но  связанный  мгновенно  рухнул наземь,  как будто  ему подрубили ноги,  захлебнулся  воздухом,  краска сбежала  с его лица и  глаза обессмыслились. Марк одною левою рукой, легко, как пустой мешок, вздернул на воздух упавшего, поставил его на ноги и заговорил гнусаво, плохо выговаривая
арамейские слова:
     - Римского  прокуратора называть - игемон. Других слов  не говорить. Смирно стоять. Ты понял меня или ударить тебя?
     Арестованный  пошатнулся, но совладал  с собою,  краска  вернулась,  он перевел дыхание и ответил хрипло:
     - Я понял тебя. Не бей меня.
     Через минуту он вновь стоял перед прокуратором.



     Прозвучал тусклый больной голос:
     - Имя?
     - Мое? - торопливо отозвался арестованный,  всем  существом  выражая готовность отвечать толково, не вызывать более гнева.
     Прокуратор сказал негромко:
     - Мое - мне известно. Не притворяйся более глупым, чем ты есть. Твое.
     - Иешуа, - поспешно ответил арестант.
     - Прозвище есть?
     - Га-Ноцри.
     - Откуда ты родом?
     - Из города Гамалы,  - ответил  арестант, головой показывая, что там, где-то далеко, направо от него, на севере, есть город Гамала.
     - Кто ты по крови?
     - Я  точно не знаю, - живо ответил арестованный, - я  не помню моих родителей. Мне говорили, что мой отец был сириец...
     - Где ты живешь постоянно?
     - У  меня нет постоянного жилища, - застенчиво ответил арестант, - я путешествую из города в город.
     - Это  можно выразить  короче,  одним  словом - бродяга,  - сказал прокуратор и спросил: - Родные есть?
     - Нет никого. Я один в мире.
     - Знаешь ли грамоту?
     - Да.
     - Знаешь ли какой-либо язык, кроме арамейского?
     - Знаю. Греческий.
     Вспухшее веко приподнялось, подернутый дымкой  страдания глаз уставился на арестованного. Другой глаз остался закрытым.
     Пилат заговорил по-гречески:
     - Так ты собирался разрушить здание храма и призывал к этому народ?
     Тут арестант опять  оживился, глаза  его перестали выражать испуг, и он заговорил по-гречески:
     - Я,  доб... - тут  ужас мелькнул  в глазах арестанта оттого, что он
едва  не оговорился, - я, игемон,  никогда  в жизни не  собирался разрушать здание храма и никого не подговаривал на это бессмысленное действие.
     Удивление  выразилось на  лице  секретаря, сгорбившегося над  низеньким столом  и  записывающего  показания.  Он  поднял голову, но тотчас же  опять склонил ее к пергаменту.
     - Множество  разных людей стекается в  этот город к  празднику. Бывают среди них  маги, астрологи, предсказатели  и  убийцы,  - говорил монотонно прокуратор, - а попадаются и лгуны.  Ты,  например,  лгун.  Записано ясно: подговаривал разрушить храм. Так свидетельствуют люди.
     - Эти добрые  люди,  - заговорил  арестант и, торопливо прибавив: - игемон, - продолжал:  - ничему не учились и все перепутали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной.
     Наступило молчание.  Теперь  уже  оба больных  глаза тяжело  глядели на арестанта.
     -  Повторяю  тебе,   но  в  последний  раз:   перестань  притворяться сумасшедшим, разбойник, - произнес  Пилат  мягко и монотонно,  - за тобою записано немного, но записанного достаточно, чтобы тебя повесить.
     - Нет, нет, игемон, - весь напрягаясь  в  желании убедить, заговорил арестованный,  - ходит,  ходит один с  козлиным  пергаментом  и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там написано, я не  говорил.  Я его  умолял: сожги ты бога ради свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал.
     - Кто такой? - брезгливо спросил Пилат и тронул висок рукой.
     - Левий Матвей,  - охотно объяснил  арестант, - он  был  сборщиком податей, и  я с ним встретился впервые на дороге в  Виффагии, там, где углом выходит фиговый сад,  и разговорился с ним. Первоначально он отнесся ко  мне
неприязненно и даже  оскорблял меня, то есть думал, что оскорбляет,  называя меня собакой, - тут арестант усмехнулся, - я лично  не вижу ничего дурного в этом звере, чтобы обижаться на это слово...
     Секретарь перестал записывать и исподтишка бросил удивленный взгляд, но не на арестованного, а на прокуратора.
     - ...однако, послушав меня, он стал смягчаться, - продолжал Иешуа, - наконец  бросил   деньги   на   дорогу   и   сказал,   что  пойдет  со  мной путешествовать...
     Пилат  усмехнулся  одною  щекой,  оскалив  желтые  зубы,  и  промолвил, повернувшись всем туловищем к секретарю:
     - О,  город Ершалаим! Чего только  не услышишь в нем. Сборщик податей, вы слышите, бросил деньги на дорогу!
     Не зная, как  ответить на это, секретарь счел  нужным  повторить улыбку Пилата.
     - А он сказал, что  деньги ему  отныне стали  ненавистны, - объяснил Иешуа странные действия Левия Матвея и добавил: - И с тех пор он стал моим спутником.
     Все еще скалясь, прокуратор поглядел на арестованного, затем на солнце, неуклонно  подымающееся  вверх  над  конными  статуями  гипподрома, лежащего далеко  внизу направо,  и вдруг  в какой-то тошной муке  подумал о  том, что проще всего было бы изгнать с балкона этого странного  разбойника, произнеся только два слова: "Повесить его". Изгнать и конвой, уйти из колоннады внутрь дворца, велеть затемнить  комнату,  повалиться на ложе, потребовать холодной воды, жалобным голосом позвать собаку Банга,  пожаловаться ей на гемикранию. И мысль об яде вдруг соблазнительно мелькнула в больной голове прокуратора.
     Он смотрел мутными  глазами на арестованного и некоторое  время молчал, мучительно вспоминая, зачем на утреннем безжалостном Ершалаимском солнцепеке стоит перед ним арестант с обезображенным  побоями лицом, и какие еще никому не нужные вопросы ему придется задавать.
     - Левий Матвей? - хриплым голосом спросил больной и закрыл глаза.
     - Да, Левий Матвей, - донесся до него высокий, мучающий его голос.
     - А вот что ты все-таки говорил про храм толпе на базаре?
     Голос  отвечавшего, казалось, колол  Пилату  в  висок,  был  невыразимо мучителен, и этот голос говорил:
     - Я, игемон,  говорил о том, что рухнет  храм старой веры и создастся новый храм истины. Сказал так, чтобы было понятнее.
     - Зачем  же  ты,  бродяга,  на  базаре  смущал народ, рассказывая  про истину, о которой ты не имеешь представления? Что такое истина?
     И тут  прокуратор подумал:  "О,  боги  мои! Я  спрашиваю его  о  чем-то ненужном на суде... Мой ум не служит мне больше..." И опять померещилась ему чаша с темною жидкостью. "Яду мне, яду!"
     И вновь он услышал голос:
     - Истина прежде  всего в  том,  что у тебя  болит голова, и болит  так сильно, что  ты  малодушно  помышляешь о  смерти. Ты не только  не  в  силах говорить со мной,  но тебе трудно даже  глядеть на меня. И сейчас я невольно являюсь твоим палачом,  что меня  огорчает. Ты не можешь  даже  и  думать  о чем-нибудь и мечтаешь только о том, чтобы  пришла твоя собака, единственное, по-видимому,  существо,  к  которому ты  привязан.  Но мучения  твои  сейчас кончатся, голова пройдет.
     Секретарь вытаращил глаза на арестанта и не дописал слова.
     Пилат  поднял мученические глаза на арестанта и увидел,  что солнце уже довольно  высоко  стоит над гипподромом,  что луч  пробрался в  колоннаду  и подползает к стоптанным сандалиям Иешуа, что тот сторонится от солнца.
     Тут прокуратор  поднялся  с кресла, сжал голову руками, и на желтоватом его бритом лице выразился ужас. Но он  тотчас  же подавил его своею  волею и вновь опустился в кресло.
     Арестант же тем временем продолжал свою речь, но секретарь ничего более не записывал,  а  только,  вытянув шею, как  гусь, старался не  проронить ни одного слова.
     - Ну вот, все  и кончилось, - говорил арестованный, благожелательно поглядывая на Пилата,  - и я чрезвычайно  этому рад. Я советовал  бы тебе, игемон,   оставить  на   время  дворец  и   погулять  пешком   где-нибудь  в окрестностях,  ну хотя бы  в  садах на  Елеонской  горе.  Гроза начнется, - арестант повернулся,  прищурился на  солнце,  - позже,  к  вечеру. Прогулка принесла  бы тебе большую пользу, а я  с удовольствием сопровождал бы  тебя. Мне пришли в  голову  кое-какие  новые  мысли, которые  могли  бы,  полагаю, показаться тебе интересными,  и я охотно поделился бы ими с тобой, тем более что ты производишь впечатление очень умного человека.
     Секретарь смертельно побледнел и уронил свиток на пол.
     - Беда в том,  - продолжал никем не останавливаемый связанный, - что ты  слишком  замкнут  и окончательно потерял  веру в людей. Ведь  нельзя же, согласись,  поместить всю свою привязанность  в собаку.  Твоя  жизнь скудна, игемон, - и тут говорящий позволил себе улыбнуться.
     Секретарь думал теперь только об одном, верить ли ему ушам своим или не верить.  Приходилось верить.  Тогда  он постарался представить себе, в какую именно причудливую форму  выльется гнев  вспыльчивого  прокуратора  при этой неслыханной дерзости арестованного.  И этого  секретарь представить  себе не мог, хотя и хорошо знал прокуратора.
     Тогда раздался сорванный, хрипловатый голос прокуратора, по-латыни сказавшего:
     - Развяжите ему руки.



     Один  из  конвойных  легионеров  стукнул  копьем, передал его  другому, подошел и  снял веревки с арестанта. Секретарь поднял свиток, решил пока что ничего не записывать и ничему не удивляться.
     - Сознайся, - тихо по-гречески спросил Пилат, - ты великий врач?
     - Нет,  прокуратор,  я не врач, - ответил  арестант, с  наслаждением потирая измятую и опухшую багровую кисть руки.
     Круто, исподлобья  Пилат буравил глазами арестанта, и в этих глазах уже не было мути, в них появились всем знакомые искры.
     - Я  не спросил тебя, - сказал Пилат, - ты, может  быть,  знаешь  и латинский язык?
     - Да, знаю, - ответил арестант.
     Краска выступила на желтоватых щеках Пилата, и он спросил по-латыни:
     - Как ты узнал, что я хотел позвать собаку?
     - Это очень просто, - ответил арестант  по-латыни, - ты водил рукой по воздуху,  - арестант повторил жест Пилата, - как будто хотел погладить, и губы...
     - Да, - сказал Пилат.
     Помолчали, потом Пилат задал вопрос по-гречески:
     - Итак, ты врач?
     - Нет, нет, - живо ответил арестант, - поверь мне, я не врач.
     - Ну, хорошо.  Если  хочешь  это  держать  в  тайне, держи. К делу это прямого отношения не имеет. Так ты утверждаешь, что не призывал разрушить... или поджечь, или каким-либо иным способом уничтожить храм?
     - Я,  игемон, никого не призывал к подобным действиям, повторяю. Разве я похож на слабоумного?
     - О да, ты  не похож  на  слабоумного, - тихо  ответил  прокуратор и улыбнулся какой-то страшной улыбкой, - так поклянись, что этого не было.
     - Чем хочешь ты,  чтобы  я  поклялся?  - спросил, очень  оживившись, развязанный.
     - Ну,  хотя бы жизнью твоею,  - ответил  прокуратор, - ею  клясться самое время, так как она висит на волоске, знай это!
     - Не думаешь ли ты, что ты ее  подвесил,  игемон? - спросил арестант, - если это так, ты очень ошибаешься.
     Пилат вздрогнул и ответил сквозь зубы:
     - Я могу перерезать этот волосок.
     - И  в этом ты ошибаешься, - светло улыбаясь  и заслоняясь  рукой  от солнца,  возразил  арестант, - согласись, что перерезать волосок уж наверно может лишь тот, кто подвесил?
     - Так, так,  - улыбнувшись, сказал Пилат, - теперь я не сомневаюсь в том, что праздные зеваки в Ершалаиме  ходили за тобою по пятам. Не знаю, кто подвесил твой язык,  но подвешен он  хорошо. Кстати, скажи: верно ли, что ты явился в Ершалаим через Сузские ворота верхом на осле, сопровождаемый толпою черни, кричавшей  тебе приветствия как бы некоему пророку? - тут прокуратор указал на свиток пергамента.
     Арестант недоуменно поглядел на прокуратора.
     - У меня и осла-то никакого нет, игемон,  - сказал он. - Пришел я  в Ершалаим точно через Сузские ворота, но пешком, в сопровождении одного Левия Матвея, и никто мне  ничего не кричал, так как никто меня тогда в  Ершалаиме не знал.
     - Не  знаешь  ли  ты  таких, - продолжал Пилат,  не  сводя  глаз  с арестанта, - некоего Дисмаса, другого - Гестаса и третьего - Вар-раввана?
     - Этих добрых людей я не знаю, - ответил арестант.
     - Правда?
     - Правда.
     - А теперь скажи мне, что это ты  все время употребляешь слова "добрые люди"? Ты всех, что ли, так называешь?
     - Всех, - ответил арестант, - злых людей нет на свете.
     - Впервые слышу об  этом, - сказал Пилат, усмехнувшись, - но, может быть,  я мало знаю жизнь! Можете дальнейшее не записывать, - обратился он к секретарю,  хотя  тот  и  так  ничего  не  записывал,  и продолжал  говорить арестанту: - В какой-нибудь из греческих книг ты прочел об этом?
     - Нет, я своим умом дошел до этого.
     - И ты проповедуешь это?
     - Да.
     - А вот, например, кентурион  Марк, его  прозвали Крысобоем,  - он - добрый?
     - Да, - ответил арестант, - он,  правда, несчастливый человек. С тех пор  как добрые люди изуродовали его, он стал жесток и черств.  Интересно бы знать, кто его искалечил.
     - Охотно  могу  сообщить  это,  - отозвался  Пилат, - ибо  я  был свидетелем этого.  Добрые люди бросались  на  него,  как собаки  на медведя. Германцы  вцепились  ему в шею,  в руки,  в ноги. Пехотный  манипул попал  в мешок,  и если бы не врубилась с фланга кавалерийская турма, а командовал ею я, - тебе,  философ, не пришлось бы  разговаривать с Крысобоем. Это было в бою при Идиставизо, в долине Дев.
     - Если бы с ним поговорить, - вдруг мечтательно сказал арестант, - я уверен, что он резко изменился бы.
     - Я полагаю, - отозвался Пилат, - что  мало радости ты  доставил  бы легату легиона, если  бы вздумал разговаривать с кем-нибудь из  его офицеров или солдат. Впрочем, этого и не случится, к общему счастью, и первый, кто об этом позаботится, буду я.
     В это  время  в колоннаду  стремительно  влетела  ласточка, сделала под золотым  потолком круг, снизилась,  чуть не задела острым крылом лица медной статуи в нише и скрылась за капителью колонны. Быть может,  ей пришла мысль, вить там гнездо.
     В  течение  ее  полета  в светлой  теперь и легкой  голове  прокуратора сложилась формула. Она  была такова: игемон разобрал дело бродячего философа Иешуа  по  кличке  Га-Ноцри,  и  состава  преступления  в  нем  не нашел.  В частности, не нашел ни малейшей связи между действиями Иешуа и беспорядками, происшедшими в Ершалаиме недавно. Бродячий философ оказался  душевнобольным. Вследствие  этого  смертный приговор Га-Ноцри, вынесенный Малым Синедрионом, прокуратор не утверждает. Но  ввиду того,  что  безумные,  утопические  речи Га-Ноцри могут быть причиною волнений  в Ершалаиме, прокуратор удаляет Иешуа из   Ершалаима   и  подвергает  его  заключению  в  Кесарии Стратоновой на Средиземном море, то есть именно там, где резиденция прокуратора.
     Оставалось это продиктовать секретарю.
     Крылья  ласточки фыркнули над самой головой игемона, птица  метнулась к чаше  фонтана и  вылетела на волю. Прокуратор  поднял глаза  на арестанта  и увидел, что возле того столбом загорелась пыль.
     - Все о нем? - спросил Пилат у секретаря.
     - Нет,  к сожалению, - неожиданно ответил  секретарь и  подал Пилату другой кусок пергамента.
     - Что еще там? - спросил Пилат и нахмурился.
     Прочитав поданное,  он  еще  более изменился в  лице.  Темная ли  кровь прилила  к шее и лицу  или  случилось  что-либо  другое, но  только кожа его утратила желтизну, побурела, а глаза как будто провалились.
     Опять-таки  виновата  была,  вероятно,  кровь,  прилившая  к  вискам  и застучавшая в них, только у  прокуратора  что-то  случилось со зрением. Так, померещилось  ему,  что  голова  арестанта  уплыла  куда-то,  а  вместо  нее появилась другая. На этой плешивой голове сидел редкозубый золотой венец; на лбу была круглая язва, разъедающая кожу и смазанная мазью; запавший беззубый рот  с отвисшей  нижней  капризною  губой.  Пилату показалось,  что  исчезли розовые колонны  балкона  и  кровли Ершалаима вдали, внизу за  садом,  и все утонуло вокруг в густейшей  зелени Капрейских садов. И со слухом совершилось что-то  странное, как  будто вдали проиграли негромко и грозно трубы и очень явственно  послышался  носовой  голос,  надменно  тянущий  слова: "Закон  об оскорблении величества..."
     Мысли понеслись короткие, бессвязные и необыкновенные: "Погиб!", потом: "Погибли!.." И какая-то  совсем нелепая  среди них о каком-то долженствующем непременно быть - и  с кем?!  - бессмертии,  причем бессмертие почему-то вызывало нестерпимую тоску.
     Пилат  напрягся,  изгнал видение,  вернулся  взором на балкон,  и опять перед ним оказались глаза арестанта.
     - Слушай,  Га-Ноцри,  - заговорил прокуратор,  глядя  на Иешуа как-то странно: лицо прокуратора было  грозно, но глаза тревожны,  - ты когда-либо говорил  что-нибудь  о  великом  кесаре?  Отвечай!  Говорил?.. Или...  не... говорил? - Пилат протянул слово "не"  несколько больше, чем это полагается на суде, и послал Иешуа в своем взгляде какую-то мысль, которую как бы хотел внушить арестанту.
     - Правду говорить легко и приятно, - заметил арестант.
     - Мне не нужно знать, - придушенным, злым голосом отозвался Пилат, - приятно или неприятно тебе  говорить правду.  Но  тебе придется ее говорить. Но, говоря, взвешивай каждое слово,  если не хочешь не только неизбежной, но и мучительной смерти.
     Никто не знает, что случилось с прокуратором Иудеи, но он позволил себе поднять руку, как  бы заслоняясь от солнечного луча, и за этой рукой, как за щитом, послать арестанту какой-то намекающий взор.
     - Итак, - говорил  он, - отвечай, знаешь  ли ты  некоего Иуду  из Кириафа, и что именно ты говорил ему, если говорил, о кесаре?
     - Дело было так, - охотно  начал рассказывать арестант,  - позавчера вечером я познакомился возле храма с одним молодым человеком, который назвал себя Иудой из города Кириафа. Он пригласил меня к себе в дом в Нижнем Городе и угостил...
     - Добрый человек? - спросил Пилат, и дьявольский огонь сверкнул в его глазах.
     - Очень добрый и любознательный человек, - подтвердил арестант, - он высказал величайший интерес к моим мыслям, принял меня весьма радушно...
     - Светильники  зажег... - сквозь  зубы  в  тон арестанту проговорил Пилат, и глаза его при этом мерцали.
     - Да, - немного  удивившись  осведомленности прокуратора,  продолжал Иешуа, - попросил меня высказать свой взгляд на государственную власть. Его этот вопрос чрезвычайно интересовал.
     - И что же  ты сказал? - спросил  Пилат,  - или ты ответишь, что  ты забыл, что говорил? - но в тоне Пилата была уже безнадежность.
     - В  числе прочего я говорил, - рассказывал арестант, - что  всякая власть является насилием над людьми и  что  настанет время,  когда не  будет власти  ни кесарей,  ни какой-либо иной власти. Человек  перейдет  в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть.
     - Далее!
     - Далее ничего не было, - сказал арестант, - тут вбежали люди, стали меня вязать и повели в тюрьму.
     Секретарь, стараясь не проронить ни слова, быстро  чертил на пергаменте слова.
     - На свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной для  людей власти, чем власть императора  Тиверия!  - сорванный  и больной голос Пилата разросся.
     Прокуратор с ненавистью почему-то глядел на секретаря и конвой.
Форма входа
Поиск
Михаил Булгаков


Александр Галибин - Мастер

Анна Ковальчук - Маргарита

Мастер и Маргарита

Олег Басилашвили - Воланд

Кирилл Лавров - Понтий Пилат

Сергей Безруков - Иешуа Га-Ноцри

Владислав Галкин - Иван Бездомный

Александр Абдулов - Коровьев-Фагот

Александр Адабашьян - Берлиоз

Александр Филиппенко - Азазелло


Валентин Гафт - Каифа и Человек во френче

Александр Баширов - Кот Бегемот

Валерий Золотухин - Босой

Александр Панкратов-Чёрный - Лиходеев

Роман Карцев - Поплавский


Copyright MyCorp © 2017 © Powered by DJHallMC ©