Мастер и Маргарита
Меню сайта
Наш опрос
Читали ли Вы роман "Мастер и Маргарита"?
Всего ответов: 356
Статистика



Besucherzahler russian bride
счетчик посещений

Rambler's Top100




Мастер и Маргарита
ЯндексЯндекс. ДеньгиХочу такую же кнопку

Обмен WebMoney WMZ, WMR, WME, WMU, WMB.
Отдадите:
Получите:

Курсы обмена

Отдадите:
Получите:

Поддержи сайт -
кликни на рекламу!




Глава 5. Было дело в Грибоедове

     Старинный  двухэтажный дом  кремового  цвета  помещался  на  бульварном кольце  в  глубине  чахлого  сада,  отделенного  от тротуара  кольца  резною чугунною решеткой. Небольшая площадка перед домом была заасфальтирована, и в зимнее  время  на ней возвышался  сугроб  с лопатой,  а в летнее  время  она превращалась  в  великолепнейшее отделение летнего ресторана под парусиновым тентом.     Дом назывался "домом Грибоедова" на том основании, что будто бы некогда им владела тетка  писателя  - Александра  Сергеевича Грибоедова. Ну владела или  не владела - мы того не  знаем. Помнится даже,  что,  кажется, никакой тетки-домовладелицы у  Грибоедова не было...  Однако дом так называли. Более того,  один московский  врун рассказывал,  что якобы вот  во втором этаже, в круглом зале с колоннами, знаменитый писатель читал отрывки из "Горя от ума" этой  самой  тетке, раскинувшейся  на софе, а впрочем, черт его знает, может
быть, и читал, не важно это!
     А важно то, что в настоящее время владел этим домом тот самый МАССОЛИТ, во  главе которого стоял  несчастный Михаил Александрович Берлиоз до  своего появления на Патриарших прудах.
     С легкой руки членов МАССОЛИТа никто не называл дом "домом Грибоедова", а  все  говорили  просто  - "Грибоедов":  "Я  вчера два часа протолкался у Грибоедова",  - "Ну и как?"  - "В Ялту  на месяц добился". - "Молодец!". Или:  "Пойди  к  Берлиозу,  он  сегодня  от  четырех  до  пяти  принимает  в Грибоедове..." И так далее.
     МАССОЛИТ разместился в Грибоедове так, что лучше и уютнее не придумать. Всякий,   входящий  в  Грибоедова,   прежде  всего  знакомился  невольно   с извещениями   разных   спортивных  кружков   и   с   групповыми,   а   также индивидуальными  фотографиями членов МАССОЛИТа, которыми (фотографиями) были увешаны стены лестницы, ведущей во второй этаж.
     На дверях  первой  же  комнаты  в этом верхнем этаже  виднелась крупная надпись "Рыбно-дачная секция", и тут же был изображен  карась, попавшийся на уду.
     На дверях  комнаты  N  2  было  написано  что-то  не  совсем  понятное: "Однодневная творческая путевка. Обращаться к М. В. Подложной".
     Следующая дверь несла на себе краткую, но уже вовсе непонятную надпись: "Перелыгино". Потом  у случайного посетителя Грибоедова начинали разбегаться глаза от надписей, пестревших на ореховых теткиных дверях: "Запись в очередь на бумагу у Поклевкиной", "Касса", "Личные расчеты скетчистов"...
     Прорезав  длиннейшую очередь,  начинавшуюся  уже  внизу  в швейцарской, можно  было  видеть надпись на двери, в которую ежесекундно  ломился  народ: "Квартирный вопрос".
     За   квартирным  вопросом  открывался  роскошный  плакат,  на   котором изображена была  скала, а по гребню ее ехал всадник в бурке и с винтовкой за плечами.  Пониже - пальмы и балкон, на балконе - сидящий молодой человек с хохолком, глядящий  куда-то ввысь очень-очень  бойкими глазами  и держащий в руке  самопишущее  перо. Подпись: "Полнообъемные творческие отпуска  от двух недель (рассказ-новелла)  до одного  года  (роман, трилогия). Ялта, Суук-Су, Боровое, Цихидзири, Махинджаури,  Ленинград  (Зимний  дворец)". У этой двери также была очередь, но не чрезмерная, человек в полтораста.
     Далее  следовали,  повинуясь  прихотливым изгибам,  подъемам  и спускам Грибоедовского  дома,  - "Правление  МАССОЛИТа", "Кассы  N  2,  3,  4,  5", "Редакционная  коллегия", "Председатель МАССОЛИТа",  "Бильярдная", различные подсобные  учреждения,  наконец,  тот  самый  зал  с  колоннадой,  где тетка наслаждалась комедией гениального племянника.
     Всякий посетитель, если он,  конечно,  был не  вовсе  тупицей,  попав в Грибоедова, сразу  же  соображал,  насколько хорошо  живется счастливцам  - членам  МАССОЛИТа,  и черная  зависть  начинала немедленно  терзать  его.  И немедленно же он обращал к небу горькие укоризны за то, что оно не наградило его при рождении литературным талантом, без чего, естественно, нечего было и мечтать овладеть членским МАССОЛИТским билетом, коричневым, пахнущим дорогой кожей, с золотой широкой каймой, - известным всей Москве билетом.
     Кто скажет что-нибудь в защиту зависти?  Это чувство дрянной категории, но  все же  надо войти  и в положение  посетителя.  Ведь то, что  он видел в верхнем этаже, было не все  и далеко еще не все. Весь  нижний этаж теткиного дома был занят рестораном, и каким рестораном! По справедливости он считался самым лучшим в Москве. И не только потому, что размещался он в двух  больших залах со сводчатыми потолками, расписанными лиловыми лошадьми с ассирийскими гривами, не только потому, что на каждом столике  помещалась лампа, накрытая шалью,  не только потому,  что туда  не  мог  проникнуть  первый  попавшийся человек с улицы, а еще и потому, что  качеством своей провизии Грибоедов бил любой ресторан в Москве, как  хотел,  и что эту провизию  отпускали по самой сходной, отнюдь не обременительной цене.
     Поэтому  нет  ничего  удивительного  в таком хотя бы разговоре, который однажды слышал автор этих правдивейших строк у чугунной решетки Грибоедова:
     - Ты где сегодня ужинаешь, Амвросий?
     - Что за вопрос, конечно, здесь, дорогой Фока! Арчибальд Арчибальдович шепнул  мне сегодня,  что будут порционные  судачки  а  натюрель. Виртуозная штука!
     - Умеешь ты жить, Амвросий! - со вздохом отвечал тощий, запущенный, с карбункулом на шее Фока румяногубому гиганту, золотистоволосому, пышнощекому Амвросию-поэту.
     - Никакого уменья особенного у меня нету,  - возражал Амвросий, - а обыкновенное желание  жить  по-человечески.  Ты  хочешь сказать,  Фока,  что судачки можно встретить и в "Колизее". Но в  "Колизее" порция судачков стоит тринадцать рублей пятнадцать копеек, а у нас - пять пятьдесят! Кроме  того, в "Колизее" судачки третьедневочные, и, кроме того, еще у тебя нет гарантии, что  ты  не получишь  в "Колизее"  виноградной  кистью по морде  от  первого попавшего  молодого  человека, ворвавшегося с театрального  проезда. Нет,  я категорически  против  "Колизея",  - гремел  на  весь   бульвар  гастроном Амвросий. - Не уговаривай меня, Фока!
     - Я не уговариваю  тебя, Амвросий,  - пищал  Фока.  - Дома  можно поужинать.
     - Слуга покорный,  - трубил Амвросий, - представляю себе твою жену, пытающуюся соорудить в кастрюльке в  общей кухне  дома порционные  судачки а натюрель! Ги-ги-ги!.. Оревуар, Фока!  - и,  напевая, Амвросий устремлялся к веранде под тентом.
     Эх-хо-хо...  Да, было,  было!.. Помнят московские старожилы знаменитого Грибоедова! Что отварные порционные  судачки! Дешевка это, милый Амвросий! А стерлядь, стерлядь в серебристой кастрюльке, стерлядь кусками, переложенными раковыми  шейками  и  свежей  икрой? А яйца-кокотт  с  шампиньоновым пюре  в чашечках?  А  филейчики из дроздов  вам не нравились? С трюфелями?  Перепела по-генуэзски? Десять  с полтиной!  Да  джаз,  да вежливая услуга!  А в июле, когда вся семья на даче, а вас неотложные литературные дела держат в городе, - на веранде, в  тени вьющегося  винограда,  в золотом  пятне  на чистейшей скатерти тарелочка супа-прентаньер? Помните, Амвросий? Ну что же спрашивать! По  губам вашим вижу,  что  помните.  Что ваши  сижки,  судачки!  А  дупеля, гаршнепы, бекасы,  вальдшнепы по  сезону, перепела, кулики? Шипящий в  горле нарзан?! Но довольно, ты отвлекаешься, читатель! За мной!..
     В  половине  одиннадцатого  часа того  вечера,  когда  Берлиоз погиб на Патриарших, в Грибоедове наверху была освещена только одна комната,  и в ней томились  двенадцать  литераторов,  собравшихся  на  заседание  и  ожидавших Михаила Александровича.
     Сидящие на стульях, и на столах, и  даже на двух подоконниках в комнате правления МАССОЛИТа  серьезно страдали  от духоты. Ни одна свежая  струя  не проникала в открытые  окна. Москва  отдавала накопленный за день  в асфальте жар, и  ясно было, что ночь не принесет  облегчения. Пахло луком из  подвала теткиного дома, где работала ресторанная  кухня, и  всем хотелось пить,  все нервничали и сердились.
     Беллетрист   Бескудников   -  тихий,   прилично  одетый   человек   с внимательными  и  в то  же время неуловимыми глазами - вынул часы. Стрелка ползла к одиннадцати. Бескудников стукнул пальцем по циферблату, показал его соседу, поэту Двубратскому, сидящему  на столе и от тоски болтающему ногами, обутыми в желтые туфли на резиновом ходу.
     - Однако, - проворчал Двубратский.
     - Хлопец, наверно, на Клязьме  застрял,  - густым голосом отозвалась Настасья   Лукинишна  Непременова,  московская  купеческая  сирота,  ставшая писательницей  и  сочиняющая  батальные  морские  рассказы  под  псевдонимом "Штурман Жорж".
     - Позвольте! - смело  заговорил автор популярных скетчей Загривов. - Я  и сам бы сейчас  с удовольствием на балкончике чайку  попил,  вместо того чтобы здесь вариться. Ведь заседание-то назначено в десять?
     - А сейчас  хорошо  на Клязьме,  - подзудила присутствующих Штурман Жорж,  зная, что дачный литераторский поселок Перелыгино на Клязьме - общее больное место. - Теперь уж соловьи, наверно, поют. Мне всегда как-то  лучше работается за городом, в особенности весной.
     - Третий год вношу  денежки, чтобы  больную  базедовой  болезнью  жену  отправить  в этот рай, да  что-то ничего в  волнах не  видно,  - ядовито  и горько сказал новеллист Иероним Поприхин.
     - Это уж как кому повезет, - прогудел с подоконника критик Абабков.
     Радость загорелась  в  маленьких глазках Штурман Жоржа, и она  сказала, смягчая свое контральто:
     - Не надо, товарищи, завидовать.  Дач всего двадцать  две, и строится еще только семь, а нас в МАССОЛИТе три тысячи.
     - Три тысячи сто одиннадцать человек, - вставил кто-то из угла.
     - Ну  вот  видите,  -  проговорила  Штурман,  - что   же  делать? Естественно, что дачи получили наиболее талантливые из нас...
     - Генералы! - напрямик врезался в склоку Глухарев-сценарист.
     Бескудников, искусственно зевнув, вышел из комнаты.
     - Одни в пяти комнатах в Перелыгине, - вслед ему сказал Глухарев.
     - Лаврович  один  в  шести, - вскричал Денискин, - и столовая дубом обшита!
     - Э, сейчас не в  этом дело, - прогудел  Абабков, - а  в том, что половина двенадцатого.
     Начался шум, назревало что-то вроде  бунта. Стали звонить в ненавистное Перелыгино,  попали не в ту дачу, к Лавровичу, узнали, что Лаврович ушел  на реку,  и совершенно  от этого  расстроились.  Наобум  позвонили  в  комиссию изящной словесности по добавочному N 930 и, конечно, никого там не нашли.
     - Он мог бы и позвонить! - кричали Денискин, Глухарев и Квант.
     Ах, кричали они напрасно: не мог Михаил Александрович позвонить никуда. Далеко, далеко от Грибоедова, в  громадном зале, освещенном  тысячесвечовыми лампами, на  трех цинковых столах лежало то,  что  еще недавно было Михаилом Александровичем.
     На  первом - обнаженное,  в  засохшей  крови, тело с перебитой рукой и раздавленной грудной клеткой,  на  другом  - голова  с выбитыми  передними зубами, с помутневшими открытыми глазами, которые не пугал резчайший свет, а на третьем - груда заскорузлых тряпок.
     Возле    обезглавленного    стояли:   профессор   судебной    медицины, патологоанатом и  его  прозектор,  представители следствия  и  вызванный  по телефону  от  больной жены заместитель Михаила  Александровича  Берлиоза  по МАССОЛИТу - литератор Желдыбин.
     Машина  заехала за Желдыбиным и, первым долгом, вместе  со  следствием, отвезла  его  (около полуночи  это  было)  на  квартиру  убитого,  где  было произведено опечатание его бумаг, а затем уж все поехали в морг.
     Вот  теперь стоящие у останков покойного совещались, как лучше сделать: пришить ли отрезанную голову к шее или выставить тело  в Грибоедовском зале, просто закрыв погибшего наглухо до подбородка черным платком?
     Да, Михаил Александрович никуда не мог позвонить, и совершенно напрасно возмущались и  кричали Денискин, Глухарев и Квант с Бескудниковым.  Ровно  в полночь все двенадцать  литераторов  покинули верхний  этаж  и спустились  в ресторан.   Тут   опять   про  себя   недобрым   словом   помянули   Михаила Александровича: все столики на веранде, натурально, оказались  уже занятыми, и пришлось оставаться ужинать в этих красивых, но душных залах.
     И  ровно  в  полночь  в  первом  из  них  что-то  грохнуло,  зазвенело, посыпалось,  запрыгало. И  тотчас  тоненький мужской голос отчаянно закричал под музыку: "Аллилуйя!!" это ударил знаменитый Грибоедовский  джаз. Покрытые испариной  лица как  будто засветились,  показалось,  что  ожили  на потолке нарисованные  лошади, в лампах как будто  прибавили свету, и  вдруг,  как бы сорвавшись с цепи, заплясали оба зала, а за ними заплясала и веранда.
     Заплясал  Глухарев  с  поэтессой  Тамарой  Полумесяц,  заплясал  Квант, заплясал Жуколов-романист с какой-то киноактрисой в  желтом платье. Плясали: Драгунский,  Чердакчи, маленький  Денискин  с  гигантской  Штурман  Джоржем, плясала красавица архитектор Семейкина-Галл, крепко схваченная неизвестным в белых  рогожных брюках. Плясали свои  и  приглашенные  гости,  московские  и приезжие, писатель  Иоганн из Кронштадта,  какой-то Витя Куфтик из  Ростова, кажется,  режиссер,  с  лиловым  лишаем   во  всю  щеку,  плясали  виднейшие представители  поэтического   подраздела  МАССОЛИТа,   то   есть   Павианов, Богохульский,  Сладкий,  Шпичкин  и  Адельфина  Буздяк, плясали  неизвестной
профессии  молодые люди в  стрижке боксом, с подбитыми ватой плечами, плясал какой-то  очень пожилой с бородой, в которой застряло перышко зеленого лука, плясала  с ним пожилая,  доедаемая малокровием  девушка в оранжевом шелковом измятом платьице.
     Оплывая потом, официанты несли над  головами запотевшие кружки с пивом, хрипло  и с ненавистью кричали: "Виноват, гражданин!" Где-то в рупоре  голос командовал: "Карский раз! Зубрик два! Фляки господарские!!" Тонкий голос уже не пел, а  завывал:  "Аллилуйя!".  Грохот  золотых  тарелок в  джазе  иногда покрывал грохот посуды, которую судомойки по наклонной  плоскости спускали в кухню. Словом, ад.
     И было в полночь видение в аду. Вышел на веранду черноглазый красавец с кинжальной  бородой, во фраке  и царственным взором  окинул  свои  владения. Говорили, говорили мистики, что было время, когда красавец не носил фрака, а был  опоясан  широким   кожаным  поясом,   из-за  которого  торчали  рукояти пистолетов, а его волосы воронова  крыла были повязаны алым шелком, и плыл в Караибском море под его командой  бриг под черным гробовым флагом с адамовой головой.
     Но нет, нет! Лгут обольстители-мистики, никаких Караибских морей нет на свете, и не плывут в них отчаянные флибустьеры, и не гонится за ними корвет, не  стелется  над  волною пушечный дым. Нет ничего, и ничего и не  было! Вон чахлая липа есть, есть чугунная решетка и за ней бульвар... И плавится лед в вазочке,  и видны за соседним столиком налитые кровью чьи-то  бычьи глаза, и страшно, страшно... О боги, боги мои, яду мне, яду!..
     И вдруг за столиком вспорхнуло слово: "Берлиоз!!" Вдруг джаз развалился и затих, как будто кто-то хлопнул  по  нему кулаком. "Что, что, что, что?!!" - "Берлиоз!!!". И пошли вскакивать, пошли вскакивать.
     Да,   взметнулась   волна   горя  при   страшном  известии  о   Михаиле Александровиче. Кто-то суетился,  кричал, что необходимо сейчас же,  тут же, не  сходя  с места, составить какую-то коллективную  телеграмму и немедленно послать ее.
     Но  какую телеграмму, спросим мы, и куда?  И зачем ее посылать? В самом деле,  куда?  И  на  что  нужна какая бы то  ни  было  телеграмма тому,  чей расплющенный затылок сдавлен сейчас в  резиновых руках прозектора,  чью  шею сейчас колет  кривыми иглами профессор? Погиб он,  и  не  нужна ему  никакая телеграмма. Все кончено, не будем больше загружать телеграф.
     Да, погиб, погиб... Но мы то ведь живы!
     Да,  взметнулась  волна  горя,  но  подержалась,  подержалась  и  стала спадать, и кой-кто уже вернулся к  своему  столику и - сперва  украдкой,  а потом и в открытую - выпил водочки и закусил. В самом деле, не пропадать же куриным  котлетам де-воляй? Чем мы поможем Михаилу Александровичу?  Тем, что голодными останемся? Да ведь мы-то живы!
     Натурально,   рояль   закрыли   на  ключ,   джаз  разошелся,  несколько журналистов уехали в  свои  редакции  писать некрологи. Стало  известно, что приехал из морга Желдыбин. Он поместился в кабинете покойного наверху, и тут же прокатился слух, что он и будет замещать Берлиоза. Желдыбин вызвал к себе из  ресторана  всех двенадцать  членов правления,  и  в срочно начавшемся  в кабинете  Берлиоза  заседании приступили к обсуждению неотложных вопросов об убранстве колонного  Грибоедовского зала, о перевозе  тела  из  морга в этот зал,  об  открытии доступа  в  него  и  о  прочем,  связанном  с прискорбным событием.
     А ресторан  зажил своей обычной ночной жизнью и жил бы ею  до закрытия, то есть до четырех часов утра, если бы не произошло нечто, уже совершенно из ряду  вон  выходящее и  поразившее  ресторанных  гостей  гораздо больше, чем известие о гибели Берлиоза.
     Первыми  заволновались  лихачи, дежурившие у ворот Грибоедовского дома. Слышно было, как один из них, приподнявшись на козлах прокричал:
     - Тю! Вы только поглядите!
     Вслед за тем,  откуда ни возьмись, у чугунной решетки вспыхнул огонечек и стал приближаться к  веранде.  Сидящие за столиками стали приподниматься и всматриваться и увидели,  что вместе с огонечком шествует  к ресторану белое привидение. Когда оно приблизилось к самому трельяжу, все как закостенели за столиками с кусками стерлядки на вилках и вытаращив глаза. Швейцар, вышедший в  этот  момент  из  дверей  ресторанной вешалки  во двор,  чтобы  покурить, затоптал папиросу и двинулся было к привидению с явной целью  преградить ему доступ в  ресторан, но почему-то  не сделал  этого  и остановился, глуповато улыбаясь.
     И привидение, пройдя в отверстие трельяжа, беспрепятственно вступило на веранду.  Тут  все увидели,  что  это  - никакое  не  привидение,  а  Иван Николаевич Бездомный - известнейший поэт.
     Он  был  бос,  в  разодранной  беловатой  толстовке,  к  коей на  груди английской булавкой была приколота бумажная иконка со стершимся изображением неизвестного  святого, и в полосатых белых кальсонах. В руке Иван Николаевич нес зажженную венчальную свечу.  Правая  щека Ивана Николаевича  была  свеже изодрана.  Трудно даже измерить глубину молчания, воцарившегося  на веранде.
Видно было, как у  одного из  официантов  пиво течет из  покосившейся  набок кружки на пол.
     Поэт поднял свечу над головой и громко сказал:
     - Здорово,  други!  - после  чего  заглянул под  ближайший столик  и воскликнул тоскливо: - Нет, его здесь нет!
     Послышались два голоса. Бас сказал безжалостно:
     - Готово дело. Белая горячка.
     А второй, женский, испуганный, произнес слова:
     - Как же милиция-то пропустила его по улицам в таком виде?
     Это Иван Николаевич услыхал и отозвался:
     - Дважды хотели задержать, в скатертном и  здесь,  на Бронной,  да  я махнул через забор и,  видите, щеку изорвал! - тут Иван  Николаевич поднял свечу и вскричал: - Братья по литературе! (Осипший голос его  окреп и  стал горячей.) Слушайте меня все! Он появился! Ловите же его немедленно, иначе он натворит неописуемых бед!
     - Что? Что? Что он сказал? Кто появился?  - понеслись голоса со всех сторон.
     - Консультант! - ответил  Иван, - и этот консультант сейчас убил  на Патриарших Мишу Берлиоза.
     Здесь из внутреннего зала повалил на веранду народ, вокруг Иванова огня сдвинулась толпа.
     - Виноват, виноват, скажите точнее, - послышался над ухом Ивана тихий и вежливый голос, - скажите, как это убил? Кто убил?
     - Иностранный консультант,  профессор и шпион! - озираясь, отозвался Иван.
     - А как его фамилия? - тихо спросили на ухо.
     - То-то фамилия! - в  тоске крикнул Иван, - кабы я  знал фамилию! Не разглядел я  фамилию на визитной карточке... Помню только первую букву "Ве", на "Ве" фамилия! Какая  же это фамилия на "Ве"? - схватившись рукою за лоб, сам у  себя спросил  Иван  и  вдруг  забормотал: - Ве, ве, ве! Ва...  Во... Вашнер?  Вагнер?  Вайнер?  Вегнер? Винтер?  - волосы  на голове Ивана стали ездить от напряжения.
     - Вульф? - жалостно выкрикнула какая-то женщина.
     Иван рассердился.
     - Дура!  - прокричал он, ища  глазами  крикнувшую.  - Причем здесь Вульф? Вульф ни в чем не виноват! Во, во... Нет! Так не вспомню! Ну вот что, граждане:  звоните сейчас  в милицию,  чтобы  выслали  пять  мотоциклетов  с пулеметами, профессора ловить. Да не забудьте  сказать, что с  ним еще двое: какой-то длинный, клетчатый...  пенсне треснуло... и кот черный, жирный. А я пока что обыщу Грибоедова... Я чую, что он здесь!
     Иван  впал  в  беспокойство,  растолкал  окружающих, начал  размахивать свечой, заливая себя воском, и заглядывать под столы. Тут послышалось слово: "Доктора!" - и чье-то ласковое мясистое лицо, бритое и упитанное, в роговых очках, появилось перед Иваном.
     - Товарищ  Бездомный, - заговорило  это лицо  юбилейным  голосом, - успокойтесь!   Вы   расстроены   смертью   всеми   нами   любимого   Михаила Александровича... нет, просто Миши Берлиоза.  Мы все это прекрасно понимаем. Вам нужен покой. Сейчас товарищи проводят вас в постель, и вы забудетесь...
     - Ты, - оскалившись, перебил Иван, - понимаешь ли, что надо поймать профессора? А ты лезешь ко мне со своими глупостями! Кретин!
     - Товарищ Бездомный, помилуйте,  - ответило  лицо, краснея, пятясь и уже раскаиваясь, что ввязалось в это дело.
     - Нет, уж кого-кого, а тебя я не помилую, - с тихой ненавистью сказал Иван Николаевич.
     Судорога исказила его лицо, он быстро переложил  свечу из правой руки в левую, широко размахнулся и ударил участливое лицо по уху.
     Тут  догадались броситься  на  Ивана - и  бросились. Свеча погасла,  и очки, соскочившие  с лица, были мгновенно растоптаны. Иван испустил страшный боевой  вопль,  слышный  к  общему  соблазну  даже  на  бульваре,  и   начал защищаться. Зазвенела падающая со столов посуда, закричали женщины.
     Пока  официанты  вязали  поэта полотенцами, в раздевалке  шел  разговор между командиром брига и швейцаром.
     - Ты видел, что он в подштанниках? - холодно спрашивал пират.
     - Да ведь, Арчибальд Арчибальдович, - труся,  отвечал швейцар, - как же я могу их не допустить, если они - член МАССОЛИТа?
     - Ты видел, что он в подштанниках? - повторял пират.
     - Помилуйте, Арчибальд Арчибальдович, - багровея, говорил швейцар, - что же я могу поделать? Я сам понимаю, на веранде дамы сидят.
     - Дамы здесь  ни при  чем, дамам  это все  равно, - отвечал  пират, буквально сжигая швейцара глазами,  - а это милиции не все равно! Человек в белье может следовать по улицам Москвы только в одном случае, если он идет в сопровождении милиции, и только в одно место - в отделение милиции!  А ты, если швейцар, должен знать, что, увидев такого человека, ты должен, не медля ни секунды, начинать свистеть. Ты слышишь?
     Ополоумевший  швейцар  услыхал с  веранды уханье, бой посуды  и женские крики.
     - Ну что с тобой сделать за это? - спросил флибустьер.
     Кожа на лице швейцара приняла тифозный оттенок, а глаза помертвели. Ему померещилось, что  черные волосы, теперь  причесанные  на  пробор, покрылись огненным  шелком.  Исчезли  пластрон и фрак, и за ременным  поясом  возникла ручка пистолета. Швейцар представил себя повешенным на фор-марса-рее. Своими глазами увидел он  свой  собственный высунутый язык  и безжизненную  голову, упавшую  на плечо, и  даже  услыхал  плеск волны за бортом. Колени  швейцара подогнулись. Но тут флибустьер сжалился над ним и погасил свой острый взор.
     - Смотри,  Николай!  Это  в  последний  раз.  Нам таких  швейцаров  в ресторане и даром не надо. Ты в церковь сторожем поступи. - Проговорив это, командир  скомандовал   точно,  ясно,  быстро:   - Пантелея  из  буфетной. Милиционера. Протокол. Машину. В психиатрическую. - И добавил: - Свисти!
     Через  четверть  часа  чрезвычайно  пораженная   публика  не  только  в ресторане, но  и  на  самом  бульваре  и в  окнах  домов,  выходящих  в  сад ресторана, видела, как из ворот Грибоедова  Пантелей,  швейцар,  милиционер, официант  и поэт  Рюхин выносили спеленатого, как куклу,  молодого человека, который,  заливаясь  слезами,  плевался,  норовя  попасть именно  в  Рюхина,
давился слезами и кричал:
     - Сволочь!
     Шофер грузовой машины со злым лицом заводил мотор. Рядом лихач  горячил лошадь, бил ее по крупу сиреневыми вожжами, кричал:
     - А вот на беговой! Я возил в психическую!
     Кругом  гудела  толпа, обсуждая  невиданное  происшествие;  словом, был гадкий, гнусный,  соблазнительный,  свинский  скандал, который кончился лишь тогда, когда  грузовик унес  на себе  от  ворот Грибоедова несчастного Ивана Николаевича, милиционера, Пантелея и Рюхина.
Форма входа
Поиск
Михаил Булгаков


Александр Галибин - Мастер

Анна Ковальчук - Маргарита

Мастер и Маргарита

Олег Басилашвили - Воланд

Кирилл Лавров - Понтий Пилат

Сергей Безруков - Иешуа Га-Ноцри

Владислав Галкин - Иван Бездомный

Александр Абдулов - Коровьев-Фагот

Александр Адабашьян - Берлиоз

Александр Филиппенко - Азазелло


Валентин Гафт - Каифа и Человек во френче

Александр Баширов - Кот Бегемот

Валерий Золотухин - Босой

Александр Панкратов-Чёрный - Лиходеев

Роман Карцев - Поплавский


Copyright MyCorp © 2017 © Powered by DJHallMC ©